Систематизация и связи

История философии

Ссылка на философа, ученого, которому посвящена запись: 

Гегель

1.

Я не стал бы тратить столько времени на изучение философии Гегеля теперь, когда мне 56, и уж точно не стал бы писать статью на эту тему, если бы не два обстоятельства:

Первое. Еще в молодости Гегель “застрял” у меня голове, и с тех пор, как недоученный урок, как нерешенная школьная задача время от времени напоминает о себе. Рискну предположить, что чувство это не является какой-то исключительной особенностью моей личности, а в той или иной степени знакомо многим. Мне кажется, что все люди хоть немного интересующиеся философией, к каковым я отношу и себя, делятся на две четко очерченные группы. В первую, более обширную, входят те, кто не понимает Гегеля. Нет, какие-то отдельные мысли, даже может быть какие-то отдельные фразы – пожалуйста. Но вот так чтобы сказать “Я понимаю Гегеля” – нет. Вторую, исчезающее малую группу составляют те, кто Гегеля понимает, причем понимает целиком и полностью, от “А” до “Я”. По крайней мере, такое создается впечатление, когда их слушаешь или читаешь. Естественно, что люди из второй группы вызывают в людях из первой группы если не зависть, то, по крайней мере, удивление и любопытство. Эту если не зависть, то удивление и любопытство я назову комплексом Гегеля.

На данную тему есть прекрасная история, то ли выдуманная, то ли правдивая, но и в том и в другом случае весьма симптоматичная. Я недавно нашел её в интервью 2017 года с одним весьма почтенным гегельянцем – Евгением Семеновичем Линьковым. Но память подсказывает – да, кажется была такая история.

Итак, во время перестройки журналисты нашли в Сибири, в таёжном поселке Ципикан одного мужика – знатока Гегеля. Тот по делам службы надолго уезжая из дому в тайгу (он, кажется, измерял уровень воды в таежных реках), прихватывал с собой тома Гегеля и постепенно все их изучил. Узнав об этом, его вызвали в Москву, в Институт философии АН СССР, где он часа два просвещал собравшуюся публику, очевидно испытывающую при этом комплекс Гегеля.

В том же духе в упомянутом интервью выдержан рассказ о собственном выступлении Линькова в АН СССР.

Второе. Это обстоятельство более важное. Оно касается не только тех “ненормальных”, кто интересуется философией, но и тех вполне нормальных людей, кто вообще чем-то интересуется, что-то читал и чему-то учился. Это миф Гегеля. Даже если вы никогда не слышали таких слов, как в-себе-бытие, для-себя-бытие, вовне-себя-бытие, вам наверняка говорили, что Гегель – это вершина классической немецкой философии, а классическая немецкая философия – вершина философской мысли вообще, что Гегель превзошел Канта, что диалектический метод познания – единственно научный метод познания и т.п.

Миф этот время от времени менял свою форму, обличие. Когда рухнул СССР, то вместе с ним умер диалектический материализм, превозносивший диалектику Гегеля. Диамат умер, а миф Гегеля остался.

“Гегель – философ. Все, кто были до него и после него, – не философы, а, с одной стороны, предтечи, с другой, неудачливые претенденты”.

Нешитов П.Ю. Доцент кафедры религиоведения РХГА, 2013 год

Бесполезно бороться с мифами, но бывает небезынтересно проследить их источники. Миф Гегеля – не народное творчество, не фольклор. Он создан “философами”, и так сказать, запущен “в народ”. Его появлению в значительной степени способствовал сам Гегель, затем – его ученики.

“метод, которому я следовал в этой системе логики или, вернее, которому следовала в себе самой эта система… является единственно истинным. Это само по себе явствует уже из того, что он не есть нечто отличное от своего предмета и содержания, ибо движет себя вперед содержание внутри себя, диалектика, которую оно имеет в самом себе. Ясно, что никакие изложения не могут считаться научными, если они не следуют по пути этого метода и не соответственны его простому ритму, ибо движение этого метода есть движение самой сути дела”.

Гегель. Наука логики, т. 1, Введение

“гегелевская система охватила несравнимо более широкую область, чем какая бы то ни было прежняя система, и развила в этой области еще и поныне поражающее богатство мыслей… А так как он обладал не только творческим гением, но и энциклопедической ученостью, то его учение везде составило эпоху”.

 Энгельс. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии.

Последователи Гегеля унаследовали его манеру изъясняться темно и непонятно. Соответственно, то, что оставалось общедоступным в их рассуждениях, а именно апологетика Гегеля, – это в конечном итоге и составило ядро мифа Гегеля.

Вообще, истолкования Гегеля чаще всего напоминают ритуальный танец. Лектор, или автор книги долго, очень долго ходит вокруг да около философии Гегеля, как будто не решаясь приоткрыть нам хотя бы краешек самой этой философии. Наконец, набравшись мужества, он ныряет на секунду в темную глубину гегелевского текста и извлекает оттуда некую драгоценность, ни то поднятую с самого дна, ни то заблаговременно подложенную себе в карман. Что-то вроде “мысль есть бытие, а бытие есть мысль”. Но он показывает эту драгоценность лишь издали, так, чтобы никто не мог с уверенностью сказать – истинный это бриллиант или стеклянная подделка.

Почему бы знатоку Гегеля, когда он погружается в первоисточник, не прихватить с собой видеокамеру, почему бы ему по ходу этого путешествия не дать поясняющие комментарии. Тогда слушатели или читатели могли бы вместе с ним, хотя бы на экране телевизора, проделать весь путь до самых глубин гегелевской философии и самостоятельно убедиться в её подлинной ценности.  

2.

Когда мы читаем Гегеля, мы наталкиваемся на удивительный парадокс: там, где автор взмывает в заоблачные выси философской спекуляции, суждения его кажутся глубокими, тонкими и удивительно свежими, хотя и непонятными. Но как только он опускается на грешную землю, на почву науки и конкретного знания, вместе с ясностью приходит осознание поверхностности и невежества автора, архаичности его мышления.

Последний тезис может показаться излишне резким, и со стороны читателя правомерно было бы потребовать конкретных доказательств. Это, собственно говоря, и является темой настоящей статьи. Представленные в последующих её частях аргументы, как я надеюсь, покажутся убедительными. Здесь же, так сказать для затравки, чтобы не быть уж совсем голословным, я позволю себе привести лишь несколько примеров рассуждений знаменитого немецкого философа, иллюстрирующих выставленные претензии.

Поверхностность

В томе 1 § 102 “Энциклопедии философских наук” встречаем ни много ни мало как доказательство того, что может быть только 3 положительных и 3 отрицательных арифметических действия. Вот это доказательство:

“Числа суть непосредственно и сначала совершенно неопределенно числа вообще; они поэтому вообще неравны; сочетание или исчисление таких чисел есть сложение.

Ближайшее за этим определение состоит в том, что числа вообще равны, они, следовательно, составляют одно единство, и имеется определенное множество таких чисел: исчисление таких чисел есть умножение, причем безразлично, как распределяются между обоими числами, между сомножителями, определенное множество и единство, какой из них принимается за определенное множество и какой — за единство.

Третью определенность представляет собой, наконец, равенство определенного множества и единства. Сочетание определенных так чисел есть возведение в степень и ближайшим образом — возведение в квадрат. Дальнейшее возведение в степень есть формальное продолжение умножения числа на само себя неопределенное количество раз. Так как в этом третьем определении достигнуто полнейшее равенство единственного имеющегося различия (множества и единства), то не может быть больше арифметических действий, чем эти три. Сочетанию чисел соответствует разложение чисел, согласно тем же определенностям. Поэтому наряду с тремя указанными действиями, которые могут быть названы положительными, существуют также и три отрицательных действия”.

Гегель. Энциклопедия философских наук, т.1, § 102

Шеллинг пишет в одном месте: “Гегель любит выражаться столь неопределенно, впрочем, это позволяет придать самому тривиальному видимость чего-то необычного”. Вот эта тривиальная мысль, которая прячется за видимостью необычного в приведенной цитате:

(1) В сложении мы соединяем как равные, так и неравные числа.
(2) Умножение же есть сумма равных чисел. Количество слагаемых в этой сумме (первый сомножитель) может равняться, а может и не равняться самим слагаемым (второй сомножитель).
(3) Степень – произведение равных сомножителей.
(4) Других операций быть не может. Почему? Сначала мы складывали два неравных (сумма). Потом мы складывали неравное количество равных (произведение). Наконец мы складывали равное количество равных (степень). Все. Больше ничего придумать невозможно.
(5) Правда, есть еще отрицательные действия – обратные приведенным выше положительным: вычитание, деление, извлечение корня.

Удивительная глубина и “поражающее богатство мысли”, не правда ли. Интересно, что обратные действия не вдохновили Гегеля, а это ведь там так много интересного. Вычитание порождает отрицательные числа, деление – рациональные числа, извлечение корня – иррациональные и комплексные числа. А есть еще целочисленное деление и вычисление остатка от деления. Есть простые и взаимно простые числа. Есть наибольший общий делитель и наименьшее общее кратное. Есть теорема Евклида о бесконечности множества простых чисел. Есть проблема простых близнецов, не решенная по сию пору. Но Гегель сосредоточил свой гений на арифметике начальной школы, решил внести, так сказать, свою лепту.

На страницах философских трудов Гегеля мы встретим еще не одно подобное “доказательство”.

Невежество

Для тех, кто отважился самостоятельно погрузиться в чтение гегелевских текстов, одно из самых ярких впечатлений – его критика закона всемирного тяготения Ньютона. Гегель категорически отказывался верить в то, что один и тот же закон управляет движение всех тел, как на небе, так и на Земле, падением яблока и движением планет. Невольно всплывают в памяти слова одного из героев из фильма “Тот самый Мюнхгаузен”: “Не может этого быть! Не может этого быть!” Прочем, интересно было бы взглянуть, какие он привлекает аргументы для опровержения теории Ньютона. Вот один из них:

“силе тяжести неправильно приписываются возрастание и убывание, ибо у самой тяжести нет ни величины, ни какого-либо количественного отношения к чему бы то ни было иному, в том числе к пространству и времени”.

Гегель. Об орбитах планет. Философская диссертация

Здесь точно такая же ситуация, как с опровержением полётов американцев на Луну или с доказательством того, что Земля – плоская. Дело не только в том, чему верят или не верят сторонники подобных взглядов. Их невежество ярче всего проявляется в аргументации. Говорят, например, что тени направлены в разные стороны как от прожектора в студии, и не принимают во внимание, что если в кадре есть подъемы и уклоны, то тени и будут падать в разные стороны. Или то, что на фотографиях не видно звезд, не смотря на отсутствие на Луне атмосферы. Фотографы знают, что для получения фотографии человека при солнечном свете нужна выдержка порядка 1/500 доли секунды, а для того, чтобы на фотографии проявились даже самые ярки звезды, выдержка должна составлять несколько секунд.

Когда мы читаем опровержение Ньютона Гегелем, возникает ощущение, что незадачливый зритель пытается разгадать секрет фокусника. Он зайдет то с одной стороны, то с другой, и каждый раз оказывается в луже. Гегель, похоже, и вправду считал Ньютона таким фокусником.

“толпу учение Ньютона о силе тяжести пленило… тем, что оно отождествило эту причину с той обыденной силой, которая вызывает на земле падение камней”.

Об орбитах планет. Философская диссертация

Гегель не вполне понимал самые базовые положения естествознания своего времени: принципа относительности Галилея, элементарных начал математического анализа. Нет, он все это когда-то читал, и даже что-то помнит, но лучше бы он и не помнил. Вот его пассаж про относительность движения:

“Для того, чтобы решить, которое из двух тел движется, надо иметь три тела; когда мы, например, находимся на корабле и берег мчится мимо нас, мы нуждаемся в третьем теле, чтобы убедиться, что движется корабль, а не берег”.

Энциклопедия философских наук, т.2, § 270

Когда читаешь подобную бессмыслицу, да еще и в столь серьезном научном труде как “Энциклопедия философских наук”, то невольно возникает сомнение: это у меня крыша поехала, в то время как у Гегеля она находится в покое, или все-таки крыша движется у Гегеля? И тогда нужен кто-то третий, чтобы убедиться, что да, крыша поехала у Гегеля, а не у меня. Впрочем, если бы этим третьим был Галилей или, скажем, Ньютон, то он наверняка сказал бы, что моя крыша едет относительно крыши Гегеля, а крыша Гегеля – относительно моей. Все относительно!

Архаичность

Движение! Излюбленная тема “диалектиков” всех времен. В томе 2 §265 “Энциклопедии философских наук” встречаем такое определение движения:

“Движение и состоит именно в том, что тело находится в одном месте и одновременно в другом месте, причем столь же верно, что оно находится не в другом, а именно в данном месте”.

Энциклопедия философских наук, т.2, § 265

Энгельс позднее почти слово в слово повторит эту формулу в “Анти-Дюринге”. Кажется непонятно, но оригинально. На самом деле, это просто перевернутая формулировка Зенона из парадокса “Стрела”.

“всякое [тело] покоится, когда оно находится в равном [себе месте]”.

Аристотель. Физика, Книга шестая (Z), Глава 9

Гегель принимает эту формулу 2-тысячелетней свежести за чистую монету и без тени сомнения выводит из нее свое определение движения. Поскольку находиться в равном себе месте значит оставаться в покое, следовательно, двигаться – это быть в неравном себе месте, т.е. в быть в одном месте, в равном себе, и одновременно в каком-то еще другом.

Или как вам такая формулировочка:

“Движение небесных сил не является следствием притягивания туда и сюда, а представляет собой свободное движение. Небесные тела, по выражению древних, шествуют подобно блаженным богам”.

 Энциклопедия философских наук, т.2, § 269

Может показаться, что это метафора или поэтический оборот, но, уверяю вас, это не так.

“«притягивание» представляет собой неподходящее выражение, правильнее сказать, что планеты сами стремятся к Солнцу”.

 Энциклопедия философских наук, т.2, § 270

“в то время как конечная материя получает движение извне, свободная материя движет сама себя… Так, нравственный человек свободно подчиняется законам, и лишь для безнравственного они являются внешне принудительными”

Там же, § 264

Про некоторых мыслителей говорят, что они опередили свое время. С Гегелем все ровно наоборот. По многим его замечаниям видно, что сам он хотел бы жить в древней Греции, беседовать с Парменидом и Зеноном, прогуливаться под ручку с Аристотелем. Но боюсь, поскольку поверхностность, невежество и архаичность мышления – это, так сказать, имманентные качества Гегеля, без которых Гегель – не Гегель, то и в древних Афинах он нашел бы способ оставаться таким же поверхностным, невежественным и архаичным.

3.

Простые законы справедливости требуют, чтобы мы судили о философских и научных результатах того или иного мыслителя прошлого не с колокольни современных научных прорывов и не основываясь на произвольных критериях, право формулировать которые сами себе присвоили. Мы должны сообразовывать наши оценки с теми задачами, которые ставил перед собой данный мыслитель, с состоянием науки его времени, используя такие критерии научности, которые он сам применял к оценке своих современников и предшественников. Короче говоря, достижения автора следует соотносить с его же амбициями как числитель дроби со знаменателем. Чем больше амбиции, тем больше и спрос. Нечестно, право, ожидать что-то выдающегося от автора, если в начале своего труда он напишет… Как там у Пушкина?

Сальери
Что ты мне принес?
Моцарт
Нет — так; безделицу.

Посмотримся же внимательней к этой безделице.

Задача

Во введении к философии природы Гегель выражает сожаление, по поводу отношения ученых к натурфилософии. Вину за такое состояние дел он возлагает главным образом на Шеллинга. Философия природы Гегеля и должна, по замыслу автора, реабилитировать философский подход к естествознанию как в глазах самих философов, так и в среде естествоиспытателей. Необходимо избавить натурфилософию произвола, вульгарных аналогий.

“можно смело утверждать, что к философии природы в особенности относятся теперь с большой антипатией”.

Энциклопедия философских наук, т.2, Введение

“То, что мы даем здесь, есть не продукт силы воображения, фантазии, а продукт понятия, разума”.

Там же

Вначале он вроде бы пытается не противопоставить философию опытным наукам, а примирить их.

“философия природы… находится в своеобразном отношении с естествознанием вообще, с физикой, естественной историей, физиологией. Она сама есть физика, но рациональная физика”.

Там же

“Различие между физикой и философией природы состоит не в том, что первая основана на наблюдении, а вторая на мышлении; они различаются между собой лишь формами и приемами мышления; обе они суть мыслительное познание природы”.

Там же

Но в конечном итоге философия берет свое. Физика не может дать достоверного знания. Метод её несовершенен. Истину он отождествляет с философией, а философию, естественно – с собой.

“все, что в каком-нибудь знании и в какой-нибудь науке считается истиной и по содержанию, может быть достойно этого имени только тогда, когда оно порождено философией… другие науки, сколько бы они ни пытались рассуждать, не обращаясь к философии, они без нее не могут обладать ни жизнью, ни духом, ни истиной”.

Гегель. Феноменология духа. Предисловие

Поэтому он смело берется за исправление положений науки там, где, как ему кажется, она ошибается. И по-отечески журит математику за неразумный образ мысли.

“Пусть это прозвучит несколько хвастливо или революционно, — такой тон, я знаю, мне чужд, — все же нельзя забывать, что научный аппарат, которым снабжает математика, — определения, подразделения, аксиомы, ряды теорем, их доказательства, основоположения и следствия и выводы из них, — уже в самом [общепринятом] мнении по меньшей мере устарел”.

Там же

Он как будто совсем не боится показаться смешным, и именно поэтому постоянно оказывается жалким.

Наука

В биографии Гегеля А. Гулыга пишет, что современному читателю естественнонаучные взгляды Гегеля могут показаться комичными. Но они и при жизни Гегеля должны были выглядеть комично, по крайней мере, для ученого.

В 1817 году, когда увидела свет гегелевская “Энциклопедия”, самому знаменитому сочинению Ньютона  – “Математическим начал натуральной философии” – исполнилось 130 лет. Этот труд, открывший миру закон всемирного тяготения, небезосновательно связывают с рождением физики как точной науки. За 130 лет теория Ньютона подверглась многочисленным беспощадным проверкам практикой, каждый раз выходя победительницей, и, в конечном счете, завоевала полное признание как в научном сообществе, так и в более широких образованных кругах. “Такова была судьба этого блестящего открытия Ньютона – Пишет Лаплас, – что каждая возникающая трудность оказывалась для него источником нового триумфа”. Гегель, кстати, специально изучал “Начала”. Об этом свидетельствуют обширные и почти дословные цитаты из Ньютона на страницах его трудов. Знаком он был и с “Системой мира” Лапласа. И, похоже, мало что понял.

Но чего же удивительного в том, что философ плохо разбирается в физике. И в самом деле. Вот, к примеру, Кант…

Еще в 1755 году была опубликована “Всеобщей естественной истории и теории неба” кенигсбергского затворника. Там он один из первых предположил, что Млечный путь представляет собой дискообразное скопление огромного числа звезд, т.е. галактику, что туманные слабосветящиеся пятна эллиптической формы – это такие же галактики, как и Млечный путь, что Солнечная система образовалась естественным путем из первоначального хаотичного состояния материи подчиняясь законам Ньютона.

“В наше время мы вышли за пределы философии Канта, и каждый утверждает, что он пойдет дальше ее. Но можно двояким образом пойти дальше: можно пойти дальше вперед и дальше назад”.

Энциклопедия философских наук, т.2, § 269

И в самом деле, там модель образования Солнечной системы из первичной туманности, здесь “небесные тела шествуют подобно блаженным богам”. Огромный шаг вперед за какие-то шестьдесят лет!

Критика

Как известно, в 1802 году Гегель и Шеллинг начали выпускать «Критический журнал философии», на страницах которого, по выражению самого Гегеля “дубинкой, бичом, колотушкой” они намеревались “положить предел псевдофилософскому безобразию”. Ведь “для доброго дела и ради славы божией может пригодиться что угодно”. Возможно  с этого времени Гегель стал воспринимать философию как род идеологической борьбы. Но два человека вызывали у него особенно сильные приступы бешенства – это Ньютон и Кант. Вот образчики его полемической риторики.

Против Канта

“мы видели, как поверхностность, скудость мысли сама себя нарекла благоразумным скептицизмом и критицизмом непритязательного разума, видели, как вместе с пустотой идей возрастали самомнение и суетность”.

Энциклопедия философских наук, т.1, Предисловие к первому изданию

Это “явление внушает большую неприязнь, потому что оно обнаруживает расслабленность и бессилие и старается прикрыть их самомнением и высокомерием, наставнически критикует философских гениев всех веков и превратно понимает как их, так и в особенности самое себя”.

Там же

“Это мнимое познание даже дерзнуло присвоить себе название философии… Что мы не знаем истины и что нам дано знать одни случайные и преходящие, т. е. ничтожные, явления, — вот то ничтожное учение, которое производило и производит наибольший шум и которое господствует теперь в философии. Можно сказать, что, с тех пор как философия начала развиваться в Германии, она никогда еще не находилась в столь печальном положении”.

Речь Гегеля при открытии чтений в Берлине 22 октября 1818 г.

Против Ньютона

“Законы абсолютно свободного движения открыты, как известно, Кеплером… До настоящего времени распространено мнение, что лишь Ньютон нашел доказательство этих законов. Нелегко найти другой такой пример, когда слава несправедливо отнята у того, кто на самом деле сделал открытие, и отдана другому”.

Энциклопедия философских наук, т.2, § 270

 “в этой области многое, преимущественно при помощи тумана, напущенного бесконечно малыми, было допущено в качестве доказательства ни на каком другом основании, как только потому, что то, что получалось, всегда было заранее известно… Но я не колеблясь решаюсь сказать, что рассматриваю эту манеру только как простое фокусничество и шарлатанничание доказательствами, и причисляю к такого рода фокусничанию даже ньютоновы доказательства и, в особенности, те из них, которые принадлежат к только что приведенным, за которые превозносили Ньютона до небес и ставили выше Кеплера”.

Гегель. Наука логикаи, т.1

“Согласно известной теории Ньютона, белый, т. е. бесцветный, свет состоит из пяти или семи цветов (ибо точно этого не знает сама теория). Что касается варварства такого подхода, когда и в отношении света прибегают к худшей форме рефлексии… то для характеристики этого подхода нельзя подыскать достаточно сильных выражений. То же самое следует сказать о грубости и неправильности ньютоновского наблюдения и экспериментирования, о его безвкусице и даже, как показал Гёте, недобросовестности…  Столь же неудовлетворителен характер умозаключений, выводов и доказательств, основанных на этих неточных эмпирических данных”.

Энциклопедия философских наук, т.2, § 320

“По части вздора люди могут зайти невероятно далеко, и пустая болтовня скоро становится для них просто делом привычки”.

Там же

“ньютоновские опыты путаны, скверны, мелочно поставлены, неопрятны, грязны”.

Там же

Когда читаешь все эти определения – поверхностность, скудость мысли, расслабленность и бессилие, самомнение, высокомерие и дерзость, произведение шума, печальное положение философии, туман, простое фокусничество и шарлатанничание, варварство,  вздор и пустая болтовня – понимаешь, что наиболее резкие высказывания Шопенгауэра о философии Гегеля – это всего лишь зеркало.

“Во всей истории литературы древнего и нового времени не найдётся другого примера такой ложной славы, какая выпала на долю гегелевской философии. Нигде и никогда вполне скверное, осязательно-ложное, вздорное и даже, очевидно, бессмысленное и к тому же ещё в высшей степени омерзительное и тошнотворное по исполнению не прославлялось и не выдавалось с такой возмутительною наглостью и с таким упорным меднолобием за высочайшую мудрость и за самое величественное, что мир когда-либо видел,— как это случилось с этою сплошь и насквозь ничего не стоящею философией”

Шопенгауэр. Парерги и Паралипомены,
О критике, суждении, одобрении и славе

 

                                                           * * *

 

Во второй части статьи я планирую подробно осветить математические и естественнонаучные взгляды Гегеля.

В третьей части мы проникнем в самое сердце гегелевской философии – в Науку логики.