рецензия

перед вами предложение, которым его автор выражает состояние глубокого разочарования, что никак не дождется рецензии.

использован родительный падеж, нет кого/чего? рецензии

а так-же два знака препинания, запятая и вопросительный знак

Через забор, в просветы густых завитков, мне было видно, как они бьют. Идут к флажку, и я пошел забором. Ластер ищет в траве под деревом в цвету. Вытащили флажок, бьют. Вставили назад флажок, пошли на гладкое, один ударил, и другой ударил. Пошли дальше, и я пошел. Ластер подошел от дерева, и мы идем вдоль забора, они стали, и мы тоже, и я смотрю через забор, а Ластер в траве ищет.

– Подай клюшки, кэдди1! – Ударил. Пошли от нас лугом. Я держусь за забор и смотрю, как уходят.

– Опять занюнил, – говорит Ластер. – Хорош младенец, тридцать три годочка. А я еще в город таскался для тебя за тортом. Кончай вытье. Лучше помоги искать монету, а то как я на артистов пойду вечером.

Уильям Фолкнер "Шум и ярость"

Ариадне.

Зачем была введена Змея? У Платона нет ее упоминания, но она отражена на греческих мозаиках также нарочито, как и библейских сюжетах со сценой Грехопадения.

Змея - более ранний символ Потока. 

По мне так змея означает во всех древних мифологиях - ничто, кусающее самоё себя, т.е. поток, обездвиженный и замкнутый в сферу/шар/ком, чтобы пребывать во внутренних флуктуациях... 

Не стоит впадать в грех антропоморфизма и приписывать Ничтó нарциссизм, аутофилию, аутоэрастию, т.е. — сексуальную девиацию индивида. Но нельзя обойти стороной ментальный фетишизм, где объектом влечения выступают идеи, чувственные образы, поступки, которые совершает мысль: как «своя», так и «чужая». В каком-то смысле небытие — Мiр, который покончил с собой от неразделённой любви к самому себе. Мысль — идеальный слепок реальности, что Платон лишь перевернул с ног на голову.

Ничтó и в самом деле есть любовь/агапэ (др.—греч. ἀγάπη), которая наравне с эросом, филией, сторге обозначает предельную степень приязни субъекта к объекту. Не исключая, что Ничтó «знает» себя доподлинно, я всё же хочу остановиться на ряде моментов.

Оставим в стороне message Ничтó. Куда важнее понять «как», «каким образом» Ничтó удостоверяет свою инаковость (otherness) как по отношению к Бытию, как по отношению к Уму/Нусу, так и по отношению к себе, когда ищет и находит в-себе своё/иное, т.е. инобытие (нем. Anderssein), а точнее ино-Ничтó.

Яркий пример аутоэротизма Небытия — задержка в структуре любви мысли к самой себе, когда пауза длит эротическое наслаждение, не давая либидо излиться в полнокровном акте. Впервые Ничтó испытывает удовольствие от мышления в греческой мифологии. Не-сущее и породило сонмище олимпийский богов/героев, и забросило их в пучину перипетий, которыми кишел ум Ничтó. Миф — способ небытия прервать удовольствие и повзрослеть. Но непредставимое/невыразимое лишь длит прелюдию, оттягивая оrgasm, что чревато инволюцией.

В греческих мифах Ничтó вступает с Бытием в морганатический брак. Здесь важно сделать уточнение, что у греков эросом обладало не только и не столько телесное, сколько идеальное. Это идеальное опосредовано телесным, но не сводится к нему. Сама же «платоническая любовь» есть род эроса, любви, но не столько к индивиду, члену полиса, сколько к его демону (греки) или гению (римляне). В римской мифологии Genius был прародителем рода (Nonn. Marc. c. 172; Овидий. Fast. V 145), считался божеством мужской силы и отвечал за эрекцию. Окинув взглядом греческую архаику, я пришёл к выводу, что эросом охвачены не граждане полиса, а их даймоны/гении, посредничающие между божествами и человеком. Гении любвеобильны. Но алчут они себе подобных, а вовсе не римских патрициев и рабов, которых используют «вслепую».

Перечитайте диалог Платона «Пир». Его смысл: хочешь «знать», отдайся предмету знания, как падшая женщина — свальному греху. Уняв пыл воображения, я пришёл к выводу, что Платон сводит читателя с его даймонием, что диалог учит взаимной «братской» любви тел и идей. Платонизм и мистерия — одно. И тот, кто стал мистом, возлюбленным демона/гения, кто протянул ему своё девство как плату за науку, тот узнает сокровенное не понаслышке, а из рук вожатого, из рук ничто́ как наставника и любовника в одном лице.

Но как Ничто́ рекрутирует героев и богов? 

Как продукт автохтонных цивилизаций, миф носит под сердцем плод неразделённой любви к разуму — воображаемое. Ничто́ порождает и убивает. Но убивает и саму мысль об убийстве, что заставляет ум плодоносить. Главный сюжет мифов — задержка, которую погибель длит, чтобы насытить алчность. Ничто́ то умыкает бытие, то подставляет плечо сущему. Ничто́ получает удовольствие в планировании козней, а не в самих напастях. Ничто́ умничает, т.е. страдает от бесплодия. Но те плоды ума, которые Ничто́ всё же извлекает из-за-Ничто́йности, свидетельствуют о богатстве воображения греков, которых ничто́ казнит и милует.

Уже в матриархате (хтоническая мифология) Ничто́ прибегает к услугам стихий, безобразных тварей и существ [циклопов, химер, гидр], которые умыкают бытие из-под своенравных охотников, землепашцев и мореходов. Смерти сыплются как из рога изобилия. Чтобы восполнить недостачу, расцветают культы Геи и Реи у греков, Тефнут — у египтян. Культ Великой Богини-Матери (прародительницы) был призван продуцировать сущее. Но даже Деметра — богиня плодородия у греков, и Артемида, — покровительница дикой природы, — не справлялись с восполнением бытия, а высокая смертность развязывала руки близким кровным связям, узаконивая браки между братьями и сёстрами (Гера и Зевс, Исида и Осирис).

Ничто́ подкарауливало бытие, не упуская случая намять бока сущему. Но как сущее и не-сущее «плодоносят»? Совокупление Тьмы и Ночи рождает Воздух и День. Ночь — мать одиночка, обходящаяся без мужского семени. Её лоно извергает гадов, зачатых, выношенных и изгнанных без любви и ласки, что роднит Ночь с Ничто́. Да и отпрыски подстать матери — Танат (смерть), Гипнос (сон), а поскрёбышей и ни сосчитать: Страдание, Обман, Раздор — череда бастардов, незаконнорожденных и незаконопослушных. Не-сущее Ничто́жит себя с не меньшим усердием, чем сущее. Так Гея, желая высвободить из недр Земли детей Урана (сторуких великанов, циклопов, титанов), подговаривает младшего сына Кроноса (бога времени) оскопить родителя серпом — негоже, мол, стыдиться своих чад, какими бы уродцами они ни были. Чтобы Ничто́жить сущее, небытие рекрутирует хтонических животных (стоглавый дракон Тифон, Лернейская Гидра), которым предстоит сразиться с героями — Гераклом, Персеем, Ясоном. Драконов одолевают и египетский бог Ра и христианский св. Георгий.

Чтобы заполучить сущее, ничто́ пускается во все тяжкие, часто действуя грубо, как неотвратимость, знающая цену долготерпению. Скрепя сердце Ничто́ выжидает, когда представится случай умыкнуть жизнь, лишив героя величественной смерти, подобающей его подвигу: Геракл умерщвлён кровью кентавра Несса, которой Деянира пропитала плащ героя; Тесей гибнет на чужбине, забытый соплеменниками; Ясона, решившего прикорнуть, расплющила корма легендарного корабля «Арго»; принявший Итаку за Керкиру Телегон (сын Кирки и Одиссея), не узнаёт в царе, вышедшем на защиту острова, отца и убивает Одиссея в случайной схватке копьём с шипом ската вместо наконечника. Но не только случай подставляет не-сущему плечо.

Ничто́ забивается во все лакуны. К его услугам пустоты, недостачи и изъятия, включая и безумие, т.е. исчезновение субъекта. Часто преступления совершаются героем безрассудно, в каком-то умопомрачении. Так, убив брата и собственных детей в приступе чёрной ярости, насланной Герой, Геракл виновен, но лишь как орудие злой воли. Понимая, что стал инструментом зла, герой совершает двенадцать подвигов, чтобы искупить вину. Но одной лишь смертью не удовлетворить не-сущее. Убив Гектора, Ахилл трижды проводит его труп на колеснице вокруг Трои, чтобы насытить ненасытную погибель: мало убить врага, нужно изничтожить его образ, вытравить память о герое. Но и у ничто́, как выясняется, есть «кодекс чести», своя красная черта. Так, ужаснувшись Танталу, накормившему богов на пиру мясом собственного ребёнка, погибель мучает сына Зевса и фригийской царицы Плуто голодом и жаждой в Аиде — вода отступает, стоит сыноубийце стать на колено, чтобы зачерпнуть горсть из реки, а деревья, заприметив руку, протянутую к сочному плоду, хлещут Тантала сухими ветвями.

Но как ничто́ позволяет сущему вострить лыжи от погибели?

Участь богов была не менее ужасной, чем судьба героев. Зевса-Громовержца спасла мать Рея, отдав на съедение отцу Крону камень, завёрнутый в пелёнки. Повзрослев, Зевс заставил отца изрыгнуть из чрева братьев и сестёр. Страх перед погибелью кооперирует людей и богов: первые ищут покровительства и защиты у патронов; вторые, не надеясь на божественные прерогативы, находят убежище от всепожирающего времени в плодах человеческого ума: мифах, эпических поэмах, трагедиях и комедиях для театра. Но и Бытие часто утирает нос не-сущему. Так Аид не единожды попадает впросак: то Геракл забирает Кербера; то Орфей, очаровав царя мёртвых пением, уводит жену Эвридику; то хитрец Сизиф, обманув Аида, возвращает себе жизнь.

Ничто́ вдохновляет героев на подвиги, но лишь затем, чтобы осрамить или, напротив, открыть глаза. Так Геракл, преследуемый завистливой Герой, совершает двенадцать подвигов и проникает в существенное сущности своего имени — «прославившийся благодаря Гере». Иногда, правда, бытие берёт реванш, и тогда Деметра — сестра Зевса, богиня сельского хозяйства, — разделив ложе на трижды вспаханном поле на Крите с Иасионом (критским богом плодородия, который у Гесиода назван Ээтионом), рождает Плутоса, — бога изобилия. Но недостача смеётся над ухищрениями бытия, и даже Зевсу, верховному божеству, приходится ослепить Асклепия (сына Аполлона), поскольку искусный врач воскрешал мёртвых, бросив тем самым вызов Ничто́. Не-сущее всеведуще. Недаром в Аид к прорицателю Тиресию за «советом» спускаются Одиссей и Эней. Небытие «знает», но «молчит», пока кровь жертвенного животного не развяжет ему язык. Но бытие не ограничивается лишь вылазками в стан неприятеля. Так, Сизиф заковывает в цепи бога смерти Танатаса (его пришлось освобождать Арку), обманывает богов Аида и единственный из смертных возвращается на землю.

Но как Ничто́ взывает к мере?

Действуя друг против друга, Бытие и Ничто́ боятся пересолить. Так Зевс, похитив Геракла из погребального костра, делает его бессмертным, а завистница Гера, смирившись, отдаёт в жёны герою свою дочь, богиню юности Гебу. Рано или поздно, но жизнь и морок урезонивают аппетиты. Тогда налицо трансфер бытия в небытие и небытия в бытие, что мы наблюдаем в судьбе Персефоны — супруги Аида. Слёзы Деметры, потерявшей дочь, услышал Зевс, и повелел Персефоне треть года проводить в царстве мёртвых, а 2/3 — с матерью Деметрой. Возвращение на Землю Персефоны приводит весну, ликование природы, уход в Аид — зимнюю стужу. Есть и другие примеры, когда сущее, смирившись, соглашается на инобытие (метаморфозы), — лишь бы оставаться причастным к бытию. Так Калипсо, нимфа, обольщённая Зевсом, а затем убитая Артемидой, превращается Громовержцем в созвездие Большая Медведица.

Ясно, что мифологическое сознание «приручало» Ничто́, полагая, что если нельзя запереть напасть на все замки, то можно хотя бы выставить часовых у его ворот. Этой цели посвящались Элевсинские мистерии, где, испытывая психологические травмы (утраты/обретения), мисты излечивались от недугов. Помогала память — то, над чем прорва не властна. Так, отвергнутая Аполлоном нимфа Дафна превращается в душистый лавр, чтобы венок из этого дерева мучил «водителя муз» укорами совести. Уязвлённая домогательствами Пана, нимфа Сирена, зашелестела тростником, колыхающимся на ветру. Думая, что скрылся от обманутой им девушки, Пан мастерит из упругого тростника свирель, чтобы только и высвистывать имя обесчещенной нимфы. Спутники Аполлона, угодив в руки смерти, возвращаются к бытию окольными путями: Кипарис — буйным побегом «древа печали»; Гиацинт — благоухающим «цветком скорби». Бытие латает бреши на свой лад. Так из сукровицы оскоплённого Зевсом отца Урана появляются фурии, нимфы и гиганты. А из крови, поранившей ступни о терновник Афродиты, — богиня сбилась с ног, разыскивая в лесу пропавшего Адониса, — вырастает алая роза. Но и костлявая угождает сущему. Так, чтобы сделать сына неуязвимым, мать Ахилла, Фетида, окунает ребёнка в Стикс (реку мёртвых), держа его за пятку. Однако, вернувшись невредимым, герой записывает на свой счёт победу над смертью, не замечая подвоха — ахиллесовой пяты.

Но кого же Ничто́ носит под сердцем?

Ничто́ плодовито. Утверждение это кажется невероятным. Но, пересмотрев послужной список погибели, я убедился, что из Ничто́ рождается не только «бытие-в-себе (фр.être-en-soi)», но и плод Ничто́жения, чистой негации — «бытие-для-себя (фр.être-pour-soi)», то, что Сартр называл «сознанием». Примечательно как миф трактует появление мысли из небытия. Этот мотив обыгран в сюжете рождения богини мудрости Афины из головы Зевса. Афина девственно чиста, её рассудительность не потревожена муками зачатия, вынашивания, изгнания, а мудрость досталась даме «вдруг», по капризу супруга, и в полном боевом облачении. Миф отразил удивление греков перед умом, не знающим стадий биогенеза, и об этом подробно я пишу в афоризме 2.6.

В чём же причина задержки, удовольствия от мысли, которая зачинает, вынашивает, но не спешит изгнать плод? 

Итак, фетишизм и зооморфизм, антропоморфизм и тотемизм, анимизм, а позже и космогонические, теогонические, антропологические, календарные мифы и обряды, якобы позволившие чувственно-практическому интеллекту греков «поладить» с Ничто́, в действительности лишь отдалили встречу с неотвратимым. Такое рандеву состоялась под присмотром рациональности, установившей свои доксы и догмы там, где чувственная достоверность исчерпала аргументы. И на эту встречу Ничто́ явилось во всеоружии. Ничто́ применило иной стиль мышления, — это и было его оружием.

Речь об утверждении элеата, что «сущее (τὸ ἐóν)» есть, а «не-сущего (τὸ μὴ ὂν εἶναι)» нет, основанном не на опыте, а на вере в то, что аргумент к очевидности непогрешим))) И в самом деле, разве стихи Парменида не убеждают в первоначале Бытия? Убеждают. Вот уже 2500  лет... Но я не верю ни одному его слову...

Приведу безобидные на первый взгляд строки из поэмы Парменида «О Природе» в переводе М. Л. Гаспарова.

2 (2)        Εἰ δ' ἄγ' ἐγὼν ἐρέω, κόμισαι δὲ σὺ μῦθον ἀκούσας,

                αἵπερ ὁδοὶ μοῦναι διζήσιός εἰσι νοῆσαι·

                ἡ μὲν ὅπως ἔστιν τε καὶ ὡς οὐκ ἔστι μὴ εἶναι,

                Πειθοῦς ἐστι κέλευθος—Ἀληθείῃ γὰρ ὀπηδεῖ—,

                [5] ἡ δ' ὡς οὐκ ἔστιν τε καὶ ὡς χρεών ἐστι μὴ εἶναι,

                τὴν δή τοι φράζω παναπευθέα ἔμμεν ἀταρπόν·

                οὔτε γὰρ ἂν γνοίης τό γε μὴ ἐὸν—οὐ γὰρ ἀνυστόν -

                οὔτε φράσαις.            

                «Слово тебе изреку — склони же внимание слуха! —

                Слово о том, какие пути предлежат разысканью.

                Первый тебе указует: «Есть!» и «Не-быть — невозможно!»

                Это — путь Убежденья, оно же вслед Истине правит.

                Путь же второй указует: «Не есть!», «Не-быть — непременность!»

                Этот путь — так я говорю — уводит в незнанье,

                Ибо тебе ни увидать того, что не есть, невозможно,

                Ни об этом сказать.   

3 (3)        ... τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι.

               …мыслить и быть — не одно ли и то же?

6 (6)        χρὴ τὸ λέγειν τε νοεῖν τ' ἐὸν ἔμμεναι• ἔστι γὰρ εἶναι,

                μηδὲν δ' οὐκ ἔστιν• τά σ' ἐγὼ φράζεσθαι ἄνωγα.

                Быть тому, чтоб сказать и помыслить Бытное. Ибо

                Есть лишь «Быть», а Ничто́ — не есть: раздумай об этом!

8 (8)        …μόνος δ' ἔτι μῦθος ὁδοῖο

                λείπεται ὡς ἔστιν•

                На этом пути остается только то, что Есть» ³.

Из фрагмента следует, что бытие присутствует по обе стороны от ума: оно и в вещах, данных созерцанию, и в феноменах. Это единство вещи и предмета и образует тождество бытия и мышления, ибо: «разуметь то же, что и существовать» (фр. В 3), и в другом месте: «мышление и то, о чем мысль —не различимо» (фр. В 8, 34).

Парменида отличало трезвомыслие. Ведь если существует феномен, полагал он, то существует и ноумен — то, что наполняет мысль, делает её существенной, а не порожней. Бытие «есть» в отличие от небытия, которого «нет», ведь бытие «не появилось и, следовательно, не может исчезнуть, оно целостно, в единственном числе, не движется и не ограничено во времени» (В 8, 4-5). Не зная прошлого и будущего, бытие пребывает «здесь и теперь»; будучи всегда «густым, непроглядным, одним» (В 8, 5-6), бытие «целокупно» (В 8, 22), лежит там, где лежало (В 8, 29), избавлено от чувственности и не имеет возраста (В 8, 40-41), пребывает в «коме, похожем на сферу», каждая точка которого «равноудалена от центра» (В 8, 43-44).

Не стану, подобно софистам, обосновывать бытие небытия... Ничто́ не существует — ни как феномен, ни как ноумен, ни как предикат, ни как предмет, т.е. предикаты бытия нельзя применять к не-сущему, перевернув их с ног на голову. Ничто́ Ничто́жит только себя и только в-себе, Ничто́жит негацию, причём отрицает её так, как только ему, ничто́, заблагорассудится. Эту суверенность, не основанную на субстантивности, первым провозгласил Горгий Леонтийский, — софист, педагог и судебный оратор. Против «Есть» Парменида Горгий выдвинул тезис «Ничто́ не существует (οὐδὲν ἔστιν)». Это значит, что тождеству бытия и мышления элеата, сказавшему: «...τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι (…мыслить и быть — не одно ли и то же?)», а в другом месте: «одна и та же вещь и для мышления, и для существования» [Парменид: DK I, 217-246], Горгий противопоставил тождество мысли и Ничто́. Не-сущее и вытолкало логос Горгия на кончик языка/пера, сделав софиста душеприказчиком в длинной череде клиентов, к услугам которых небытие прибегает всякий раз, когда прерогативы сюзерена по «ленному праву» оспаривают виконты, бароны, рыцари и оруженосцы.