СВОБОДА МОЯ И ДРУГОГО: ОЧЕВИДНОСТИ И ИЛЛЮЗИИ                                                    

   1  Я: очевидность свободы и иллюзия детерминизма. 

   Мой этический выбор это разновидность просто выбора. А он — всегда свободен. Свобода выбора это возможность выбрать то или иное. Она отличается от свободы воли. Последнее суть выбор без внешнего принуждения. 

   Свобода выбора это всегда — выбор «от первого лица»: возможность выбрать то, или иное. Мы будем говорить именно о свободе выбора. 

    Солидаризуясь с Сартром, можно согласиться: я обречён на свободу, не могу ее избежать. Ибо то, или иное могу выбрать всегда. И выбор будет зависеть ТОЛЬКО от меня. И ни от чего больше. При любом осознании и мотивов, и ценностей, скрытых желаний, и нейроактивности своего мозга, я всегда могу выбрать следовать этому или нет. И в этом — моя ответственность, как первопричины выбора: нечем «прикрыться», не на что сослаться. 

   И это говорит мне моя совесть: ты мог выбрать иное, но не выбрал. Совесть говорит не столько, что ты сделал ПЛОХО, но то, что это сделал ТЫ. Ее оценка моего поступка — со стороны некоей ценности, которую я тоже «вольно» утверждаю, ибо ценности бывают разными. И судит совесть не ценность, не желание, не нейронку, не мозг, но — меня. 

   Если я признаю свою свободу, — а я это не могу не сделать, поскольку свободы я не могу избежать, — то никакая этика: ни Аристотелевская этика добродетели, ни Кантовская деонтология, ни консеквенциализм, ни натурализм не в силах нам помочь в нашем предстоящем выборе: от всех осознанных обоснований — ценностей, желаний, бессознательного, нейроактивностей — я свободен, волен  принять их или отвергнуть. Любое стремление к рационализации в выборе относится к средствам, но не к цели-ценности. 

    Мне абсолютно ничего «не поможет» в предстоящем выборе. И только в этом, — в том, что причина выбора — только я, — основание нашей ответственности за него. Любая ссылка на нечто иное, кроме меня, не делает меня ответственными за выбор. И только в этом, в том, что мое свободное решение зависит только от меня — категоричность для меня. Более того, оно — фактично, принудительно, и его никак не обойти, игнорировать. Я даже не могу его выбрать, поскольку не-выбор невозможен.   

   Очень рельефно и явно моя свобода (как зависимость выбора только от меня) проявляется в дилеммах, в «проблеме Вагонетки». Особенно, когда на ветках находятся близнецы. С обычных позиций выбор невозможен, ибо нет перевешивающей ценности, по которой можно выбрать, и я просто не могу выбрать в силу одинаковости, ценностной весомости, альтернатив. Именно поэтому здесь ваш выбор зависит только от вас, и ни от чего иного. Так: в фильме «Выбор Софи» героиня стоит перед выбором, кого из детей оставить в живых, а кого отдать на смерть в Аушвиц… Она выбирает, но потом, чувствуя вину, не может продолжать жить. Какая этика помогла бы ей? 

    Но не присутствует ли Вагонетка в любом выборе? И не аморален ли любой ценностный выбор, поскольку выбирая одну ценность, мы игнорируем другую?

    Как и чем, может обосновать выбор юноши из манифеста Сартра «Экзистенциализм это гуманизм», когда он выбирает идти защищать свою родину, или остаться помогать больной матери? Другой, более фундаментальной ценностью? А почему и с ней он должен согласиться? Так же и с Кантом: почему необходимо выбрать открытие правды злодеям, а не спасение спрятавшегося друга? Ведь и то, и это проходят тест на удовлетворение «категорическому императиву»?

  Скажут: вот мы подсмотрим за тобой: за твоим бессознательным, нейропроцессами, характером — и предскажем то, что выберешь. Какая тут свобода и ответственность? 

   Ошибаетесь. Если вы сообщите мне о своём знании моего  предстоящего выбора, то я теперь и его могу выбрать или нет, согласиться с ним или нет. А если не сообщите, или обманите, и представите мне после выбора его результат, совпадающий с моим выбором, то я тоже только улыбнусь в ответ. Да, в прошлом я выбрал это, а не то, иное, но мог же выбрать и то иное? — Но не выбрал же? — Но МОГ же? И значит, и тогда был свободен в выборе, и тогда мой выбор зависел только от меня. И снова сошлюсь на совесть. 

   Вот «кейс Калоева», купившего билеты семье на рейсы, который потерпел катастрофу. Разве он не корил себя за эту покупку? Возразят: но ведь он же не знал? Согласен. Но ведь мог же не покупать билеты на тот злосчастный рейс? Увы — МОГ. И за это, полагаю, он и обвинял себя. Возразят: глупо так рассуждать, ведь при незнании, разве можно осуждать? А попробуй уйти от этих самоупреков, и очевидности возможного выбора иного? Юридически он не виновен, а для себя? Кстати, свобода выбора относится не только к самому акту выбора, но и к обстоятельствам, которые «привели» к этому выбору. Да, ценность — благополучие семьи — могла быть иной… и ничего бы не случилось. 

   Если это — так, то наш выбор не зависит и от нашего мозга, причём, как в прошлом, так и сейчас. Мозг жестко встроен в мировую каузальную цепь. Ну вот узнали мы, что мозг выберет, и что, именно это мы и выберем? Правда? Тоже самое — и с нашим прошлым: да наплевать нам на то, что мы якобы не могли не выбрать иное, поскольку это продиктовал наш мозг. Могли, ой как могли. И, думаю, эта мысль и сверлила душу Калоева. 

   Да и не только его: мы все с этим сталкиваемся постоянно в своей жизни. Например, посылаем ребёнка за хлебом, а он поскользнулся, упал и повредил ногу. Не клянём ли мы себя — не его, не гололёд, — но себя за то, что послали его? Иллюзия для меня то, что я не мог тогда поступить иначе, иллюзия то, что мое решение полностью фундируется и фундировалось моим мозгом. 

   В этой связи и судьба относится «не к нам»: зная ее или нет, мы всегда можем или могли бы выбрать иное. Судьба не может уничтожить мою свободу. 

   Поэтому мы, оценивая себя в качестве детерминированных, находимся в иллюзии: ничто нас не может детерминировать. Мы всегда можем (и могли) поступать так или иначе. И в этом наша ответственность, как первопричины выбора. Это — принудительная очевидность для нас. Мы до конца не знаем, что мы выберем, но мы знаем, что этот выбор сделаем МЫ. И в момент выбора наш выбор становится нам «ясен как солнце». Поэтому он — не иррационален, как и не рационален. Как пишет Бахтин, он — ОТВЕТСТВЕНЕН. 
 

2  Другие: очевидность детерминизма и иллюзия свободы. 

   Так к кому относится детерминизм во всех его формах? Ответ — к другим, но не ко мне. 

   Бахтин писал, что для каждого мир изначально расколот на меня, и всех других. И это — так, это — факт, который «мы не выбираем, но с ним живем и умираем». Мы, писал он, для самих себя находимся в «кругозоре», как бы в центре мира. Все же другие для нас — в «окружении». Я — трансцендентен миру, и своими смыслами противостою миру, «отрицаю» мир, изменяю его наличность ради своего должного, цели. Другой же миру имманентен, весь в мире. Даже его смыслы — часть мира, опричинены миром. 

   Но Бахтин, увы, не делает вывод о том, что свободен ТОЛЬКО я, ВСЕ другие же полностью предопределены, не свободны, детерминированы. Он это относит только к автору и героям художественных произведений. Детерминизм это форма, даденная автором герою. Но ведь и в бытии, только я сам-для-себя очевидно свободен (могу выбрать то или иное), а все другие-для-меня очевидно же предопределены. Я не «даю» себе свободу, а другим — детерминизм: они, и та, и этот — принудительны для меня. 

   Конечно, если я мысленно (в акте вчувствования) переношу себя на место другого, то можем предположить, что и он свободен, как и я. Аналогично я предполагаю и наличие души у другого. Но это — не законная операция: я всегда должен осознавать, что это Я на его месте, но не он сам, это лишь МОЕ ПОНИМАНИЕ его души, но не его душа (сознание), данная мне. 

   И если последнее понимание (чтобы избежать отношения к другим, как к зомби), хоть как-то обосновывается похожестью наших тел, то мое предположение о том, что другой свободен не только не обосновывается, но противоречит экспериментам типа Либета. И физической замкнутости мира. Я «в принципе» могу предсказать выбор другого. И значит, он полностью предопределён и зависит от своего тела, мозга, нейроструктур. Для меня, конечно. Для меня его сознание эпифеноменально, каузально бесплодно, несвободно, пассивна. Его душа только страждущая, но не выбирающая. И значит, его представление о своей свободе — даже если они обосновываются так же как мои — очевидностью для него выбора того или иного — суть ошибочны, иллюзорны. Его сознание полностью супервентно на его мозге. 

   Конечно, другой может также оценивать и мою свободу: она для него суть моя иллюзия, и я детерминирован своим телом. Но для меня, это его представление, само иллюзорно: это — его иллюзия о моей иллюзии. 

   Повторим, для меня очевидно, что я свободен, а другой предопределён. И также очевидно, что другой находится в иллюзии о своей свободе и моей предопределённости. 

   Другие сколь угодно могут говорить и своей свободе, о возможности выбора иного, о несупервентности своего ментального на физическом, об действенности ментального на физическое. (Дж. Серл: «Смотрите! Я решаю поднять руку — и эта чертовка поднимается!»), о каузальной силе своего сознания, то есть — все то, что я говорю о себе. Все это для меня — лишь их иллюзии о себе, не более. Я их всегда предскажу — или могу предсказать — по изменению их физического — мозга. Причём с «опережением» в 0.3 секунды (Либет). 

    Но другие точно так же это могут сказать обо мне? И будут предсказывать мои выборы, причём с опережением моего выбора от первого лица на те же 0.3 секунды? И будут так же указывать мне на мою свободу для себя как на мою иллюзию относительно себя? 

   Все — так, все так. Но пошатнёт ли это очевидность для меня моей свободы? Отнюдь. Даже с их осуществляющихся предсказаний относительно моего выбора, я ОЧЕВИДНО был свободен тогда, ибо ОЧЕВИДНО мог выбрать иное. 

   Но, позвольте, возразят другие: мы — тоже свободны, ибо можем явно выбрать то или иное, несмотря на мои предсказания? Увы, это не так, ибо, повторим, я предскажу их выбор, и значит, что бы они не утверждали относительно себя, они — предопределены. 

   Отсюда сразу же возникает однозначный вывод: если все другие детерминированы, то — невиновны, не могут быть ответственными, как первопричины выбора и действия — ответственен и виновен только я, в силу своей свободы. 

    Если все — так: все невиновны, один я виновен, разве это морально плохо? Тот же Бахтин пишет об «этическом солипсизме» — абсолютной требовательности к себе, и милости и прощения других — правда, относя это к Христу. Но что мешает нам отнести это и к себе? 

    Это же христианский идеал без Христа. Причём он — фактичен, принудителен. Конечно, «спасение, прощение» мне не светит. Но разве «я» так уж важен?  Это — ответ, подобный ответа Лапласа Наполеону:  Христианское прощение других мне не нужно, это — и так само собой разумеется. 

   Я не обязан предсказать другого в каждом случае. Мне достаточно знания того, что свободен и виновен только я, а все другие предопределены и невиновны. Даже если их поступки квантово случайны, это случайность ничего не меняет в их, других, несвободе. 

     Более того, даже детерминизм других может нарушаться мной, моим воздействием на них. Но это — не их заслуга, и их невиновность это не меняет. Другой, и в этом моем воздействии на него, обусловлен факторами, от него независящими. 

    Итак, налицо асимметричность меня и другого. И это — нормально, если вспомнить, похожую асимметричность в морали: только от себя, но не от другого я могу требовать, допустим, геройства. Иначе этика превращается в право.   (В скобках заметим: судьба — для других, для меня судьбы не было, нет, и не будет). 

  Итак, перефразируя известную фразу из жития св. Антония, можно сказать: «все предопределены, только я свободен», или «все невинны, один я виновен». Такую позицию можно условно назвать «либертарианским солипсизмом». Возможно, другие и могут считать себя свободными, и значит, ответственными и виновными, но я их — нет.